Геологам посёлка Искателей посвящается

Начинаем публикацию воспоминаний нашего корреспондента, основанных на реальных событиях, произошедших в период работы автора в Тимано-Печорском бассейне на нефтяных месторождениях.

Часть 1. Дитя природы

Ханзыбей сонно плескался в своих пологих торфянистых берегах. Мягко светило неяркое солнце, чуть слышно шелестела полуосыпавшаяся хвоя невысоких лиственниц на южном лесистом берегу. Так было всегда в эту тихую августовскую пору, сколько помнит себя Ханзыбей. А помнит он себя очень давно – ещё с тех далёких веков, когда ледник пропахал на этой плоской равнине неглубокую толщу осадков, и в этой впадине от растаявшего ледника и при подпитке многочисленных речек и ручейков и зародился Ханзыбей – чистое холодное озеро. Как-то очень быстро на берегах Ханзыбея зашумела, засвистела, зачирикала, зафырчала и зашуршала бойкая, подвижная и разнообразная жизнь.

Ханзыбею очень нравилось слушать пение птиц, гнездящихся на его берегах, наблюдать сторожкую, пугливую жизнь оленей и кабарожек, приходящих на водопой, замечать иногда тихую поступь крадущегося хищника или неробкое, вольное чавканье на топком берегу табунка кабанов. Весной и осенью прилетали гуси и лебеди, кормились на мелководье и, прокричав что-то печальное и тягучее, поднимались на крыло и организованно отправлялись дальше. А в глубине студёных вод кипела своя разнообразная жизнь, только тихая, но оттого не менее интересная и энергичная – зубастые щуки безмолвной молнией гонялись за жирными карасями и подлещиками, неторопливые окуни паслись на придонных лугах.

Но больше всего нравилось Ханзыбею, когда прибегало к нему напиться странное волосатое существо. Ханзыбей даже считал его Старшим сыном Матери-Природы, почти таким же древним он был как окружающий лес, как кочки в тундре, покрытые мхом, морошкой и клюквой. Ухая, бегало существо по лесу, пугая его обитателей, – просто так, из озорства, ни на кого не охотясь, поскольку питалось оно лишь кореньями и ягодами. Ханзыбей любил Старшего, был тот сработан на удивление прочно и основательно, благодаря густой рыжей шерсти легко переносил и стужу, и дождь, был могуч как медведь, хотя и миролюбив, но никто из здешних хищников не решился бы схватиться с ним. Старший был и творением, и частью самой Природы, и всегда весьма уместным считал Ханзыбей его появление на своих берегах, и тогда даже начинали слегка волноваться обычно спокойные тёмные воды старого озера. Старший сын не менялся веками, ни к чему ему было меняться, – его обострённые органы чувств исправно помогали добывать пищу и избегать опасностей, радоваться жизни и приветствовать красоту окружающего мира. Пробегали дни, годы проходили как кучевые облака в небе над Ханзыбеем, проползали века, складываясь в тысячелетия тягучей мирной жизни.

И лишь недавно, по меркам древнего Ханзыбея, появились на его берегах Младшие дети. Увы, были они весьма неудачным творением Природы – голые, слабые, не имеющие мощных когтей и зубов, вынуждены были они кутаться в шкуры, строить себе земляные жилища или ютиться в пещерах. С большим трудом добывали Младшие пищу, отбивались от многочисленных хищников. Ханзыбей уж было подумывал со странным сожалением, что не жилец этот неудавшийся народец, не
сумеет он приспособиться и выжить, и даже, как мог, пытался помочь – загонял рыбу в примитивные ловушки, отпугивал внезапным штормом свирепого шерстистого носорога, забредшего в деревушку рыбаков, и, наоборот, заманивал в земляные ямы приходивших на водопой мамонтов.

А однажды, сам не понимая зачем, подогнал волной к деревушке большое горящее бревно, подожжённое молнией, ударившей в островок. И был очень удивлён тем, что Младший не испугался огня, не удрал тут же, как сделали бы все другие обитатели леса. Младший принёс огонь в хижину, стал кормить его хворостом, и с тех пор всегда поддерживал огонь, стал греться холодными ночами у костра и готовить на нём пищу. И любо же было наблюдать Ханзыбею, как эти шустрые и сообразительные Младшие, хотя и оставались всё такими же слабыми, сумели приспособиться, расплодились, обустроили деревню, рыбачили в озере, охотились в лесу и частенько испуганно пересказывали друг другу небылицы о встречах со Старшим, с любопытством наблюдавшим за их вознёй из кустов.

Но, увы, эта весёлая шумная жизнь на берегах Ханзыбея всё же закончилась, Младшие, которые каким-то таинственным образом сумели подружиться с рогатыми оленями, ушли с ними дальше на север, туда, где лучшие ягельные пастбища. Грустно-грустно стало Ханзыбею. Потекли долгие века, когда к озеру прилетали только птицы, приходили звери и странное волосатое существо.

…Это произошло так неожиданно, что Ханзыбей не сразу сумел отметить, осознать и зафиксировать свершившееся. В то памятное утро, начавшееся как обычно, Старший прибежал странно взволнованный, быстренько полакал водички и заполошно умчался. И тут только Ханзыбей выделил из утренней симфонии привычных звуков нечто новое – резкий металлический лязг. А вскоре уже и все обитавшие на берегах озера существа были встревожены и удивлены этим новым, но таким основательным, хозяйским и, казалось, давно и надолго принадлежащим этому миру шумом. Теперь Ханзыбей каждое утро с нетерпением ожидал прихода Старшего с новостями, – нет, Старший так и оставался безмолвным, он умел лишь фыркать, стучать гулко себе в грудь могучими руками и страшно ухать, но Ханзыбею и не нужны слова, всё понятно без слов, – простодушная лохматая физиономия и не умела ничего скрыть. А Старшего неудержимо тянуло наблюдать из кустов за странной суетой этих шумных существ.

– Я гляжу, а он смотрит из-за дерева, большой и лохматой весь, ух, страшной! – не успев ещё оправиться от пережитого страха, возбуждённо рассказывал всем желающим послушать, подпрыгивая и жестикулируя, рыжий «верховой» помбур Калошин.

– Врёшь ты всё, Калоша! – не верили слушатели.

– Вот ей-богу, ни на столечко не вру! – клялся Калошин, и чем горячей он клялся и божился, тем меньше ему верили:

– Да ты, поди, со страху куст какой-нибудь за Снежного человека принял! – хохотала весёлая вахта, шпыняя и подначивая незадачливого очевидца так
усердно, что тот уже и сам не рад был неожиданной встрече, и сам уже себе не верил и жалел, что чёрт подтолкнул его развязать язычок. Так и не сумел никого убедить Калошин в своей правоте, потому что подошедший мастер живенько разогнал всех по рабочим местам. Впрочем, судьба смилостивилась над незадачливым помбуром и вечером послала Калошину аж двух благодарных слушателей – вертолёт доставил на буровую студентов, прибывших на практику, – Дмитрия Шилова и Василия Чукавина.

Часть 2. Новички на буровой

Дима даже пытался сначала записать рассказ помбура Калошина, но вскоре отказался от этой затеи, – записывать-то оказалось совершенно нечего, Калошин мог только возбужденно всплескивать руками и в сотый раз повторять, как он «испужался ентой здоровенной лохматой рожи» и никаких тебе дополнительных фактов.

Первая производственная практика. Вот оно – долгожданное погружение в интереснейший мир своей профессии, наконец-то можно будет узнать о ней из первых рук, увидеть всё собственными глазами!

Дима и Вася всю дальнюю дорогу предвкушали своё первое появление на месторождении, прикидывали так и этак, как всё будет выглядеть. А тут – одна из первых встреч – и сразу с человеком, повествующим об историческом событии, живым очевидцем Снежного человека! Неслыханная удача. «…А страшной-то, а огромной!» – волжский говорок Калошина, коренастого, суетливого мужичка, содержал, кажется, много больше кругленьких и ладненьких, как он сам, звуков «о», даже и для такого большого человека, как Снежный, полагавшихся. И снова излияния помбура прервали – пришла со смены дневная вахта.

– Это снежный человек – реликтовый гоминоид, – попытался Дима просветить буровиков. – В Америке его называют Биг Фут, что означает «Большая Нога». Индейцы зовут его Саскачеван.

– Ну откуда у американцев, да ещё и индейцев, наше имя – Иван?

– О чём Вы?

– А мы о том, что ты же сам, студент, сказал: «Соскочи-Иван»!

В дружном хохоте утонули дальнейшие Димины разъяснения:

– А здесь, в Республике Коми, у охотников ханты и манси, гоминоида называют Йети…

– Ой, умора! Те ли, ети – один хрен! Горазд ты заливать, студент, почище Калошина будешь!

– Ну вот, поздравляю Вас, господин Трепач, с высоким званием… – огорчённо констатировал Дима мысленно, подозревая, что это звание – надолго теперь.

Лёжа на верхних деревянных полатях, «на шконке», Дима пытался проанализировать в сонной тишине, как встретили их с Васей будущие коллеги по буровой бригаде. Дима любил эти недолгие минуты перед погружением в глубокий сон, когда уже уснут товарищи, и можно поразмыслить наедине с собой. «Момент истины» – так называл Дима про себя эти редкие дорогие минуты, вслед за героями любимой книги о военных разведчиках. Можно в эти минуты впервые, наверное, за весь день несуетно, неспешно вспомнить произошедшее, составить планы на следующий день и, казалось Диме, только в эти минуты и открывается человеку нечто
недоступное суматошным днём, – некая истина, причём именно в момент перехода из яви в царство сна. Тогда и сны, если таковые из-за сильной усталости сумели присниться, становились словно продолжением ночных размышлений.

«Встречают по одежке» – общеизвестная истина. С одежкой, кажется, всё в порядке, выдана новенькая спецовка, сапоги. Вася, кстати, успел уже где-то полазить и слегка вымазать новенькую спецодежду, и голенища сапог он подвернул слегка. Теперь его высокая плечистая фигура в расстёгнутом бушлате уже мало отличалась от других фигур на буровой, разве что ещё слишком чистенький. Вообще, Василий, деревенский парень, смотрелся здесь, на буровой, своим в доску. «А вам, товарищ очкарик, это и в голову не пришло – слегка испачкаться», – попенял себе Дима, засыпая. – И как-то нас ещё примут ребята?..»

Васю бригада приняла сразу и безоговорочно. «Рабочий класс – он силу уважает, старик», – покровительственно похлопал Вася по плечу друга вечером после смены. Вася был направлен сразу же помбуром в смену бурового мастера Середкина, Диму же технолог попросил помочь с отчётом в камеральном вагончике, что слегка царапнуло его самолюбие: «Что же, мне нельзя доверить обязанности помбура!?» Так вот что произошло с Василием на буровой, и это уже со слов восхищённой смены.

– Ну, поручил это я ему поднять на устье забурник, сам отошёл в теплушку чайку попить, – рассказывал, смеясь, Середкин. – Гляжу в приоткрытую дверь, а  «кермак» не включён. Да что ж это, думаю, студент не выполняет распоряжение? Выхожу, а над устьем по желобу ползёт забурник сам по себе. Что такое?! А это студент Василий Батькович раскорячился на жёлобе и толкает забурник снизу, представляете?! Силён, ой, силён, бродяга!

И верно, забурник – тяжеленная толстостенная труба с долотом поднималась обычно электрической лебёдкой, прежде этот забурник нужно вкатить на мостки, вдвоём и ломами, затем ухватить чалкой-удавкой, затем подняться на устье и уже здесь включить электрическую лебёдку – кермак… Но Вася всё понял буквально – поднять так поднять, бу сде! И вот, уперевшись ногами широко, почти в шпагате, в приваренные по краям жёлоба поперечные железные пластины, предназначенные для предотвращения скольжения, Василий, напружив горбом мощную спину и распрямляясь, один вручную поднял забурник на устье, прямо пред очи изумлённой бригады. Приподнять забурник за один конец – на это ещё может решиться кое-кто из буровиков, а они ребята по определению нехилые, но поднять его на устье вручную… С тех пор ребята из бригады Васю зауважали бесповоротно. Диму оценили несколько позже. И по-другому, не совсем приятному поводу.

Обжились, привыкли ребята быстро. Не прошло и нескольких смен, и Вася с Димой, а Дима тоже уже работал в смене помбуром, – ничем уже ребята не отличались от других: так же роба запачкана раствором, и так же стоптаны на сторону сапоги, и заострились, потвердели, обветрились лица, и походка стала тяжелей слегка, основательней, неторопливей, солиднее, что ли. Научились напевать, отправляясь на смену, местный хит – слегка переделанную популярную песенку: «Пообедав насухую, мы идём на буровую…» или: «По миллиметрику, потом по ме-етру коронка лезет, лезет в глубину…». Устававший нещадно Дима изо всех сил старался не показать усталости, и лишь жалел в душе, что не приходят его личные ночные «моменты истины», – засыпал мгновенно. Да что там личные «моменты истины»! – Дима пропускал и общесменные, общевагончиковые «моменты истины», узнавая о них от Васи наутро. Жила смена в слегка помятых и весьма обшарпанных от частых переездов вагончиках – кто в старых, советских, обитых жестью, иные в добротных чешских, а то и в «бочках». Да-да, в бочках, – круглых вагончиках, внутри, впрочем, имеющих обычные плоские пол и потолок.

В «прихожке», то бишь «предбаннике» вагончика, находилась большая железная печь. Как, должно быть, уютно будет растопить её ненастными осенними вечерами – предвкушал Дима. Но сейчас лето, печь не нужна. За прошедшую неделю ребята успели полюбить это своё временное жилище – и довольно жёсткие полати с тонким матрацем, и стены, оклеенные не столько обоями, сколько вырезками из журналов с изображениями незнакомых красавиц, у окна – деревянный стол с одной ножкой, упирающейся в стену, и самоё окно с цветастой занавеской.

На столе – старые потрёпанные газеты, зачитанный до дыр журнал, колода замусоленных карт с отсутствующей дамой пик и пепельницы. О них следует сказать особо. Пепельницы эти народ изготавливал каждый себе сам, и кто во что горазд. Одно время популярны были пепельницы из капа – своеобразного нароста на теле березы, древесина капа плотная и обладает красивой слоистой текстурой. Затем, в одно прекрасное время, какому-то снабженческому богу пришла в голову замечательная идея снабдить буровые бригады импортным растворимым кофе в красивых жестяных банках, и пепельницы стали изготавливать из этих самых опустевших банок. Из них вырезали причудливые нездешние цветы, и в цветы эти нездешние напихивали, вестимо, окурки – о-очень здешние: и «Беломор», и «Плиска», и «Север», и «Пушка», экзотический Visant и даже, извините, «Стюардесса» и «Опал». Причем напихивали до тех пор, пока кто-нибудь неосторожным движением не опрокинет нечаянно этот дурно пахнущий цветок. «Нефункционально», – резонно заявил Вася и принёс со смены отработанную шарошку – круглую чашевидную железяку с остатками полустёршихся от интенсивного бурения алмазных когда-то зубов. Шарошка стояла устойчиво, не смахнёшь её со стола неловким движением, и вмещала немалое количество окурков. «Вот – функционально!» – резюмировал некурящий Вася.

Так вот, об общесменных «моментах истины». Случаются они непосредственно уже перед сном, когда всё злободневное обсудили уже, когда вдавили уже последний нынче окурок в шарошку, и до ветру последний раз сбегали, обув на ноги для скорости обрезанные едва не по самые пятки старые бесхозные стоптанные валенки, и улеглись, и свет погасили, и захотелось поговорить на сон грядущий о чём-то важном, основополагающем, – о жизни, о любви ли – и быть уверенным, что выслушают, причём без обычной насмешливости, – да нахохмились за день уже, – и выслушают, и подскажут, посочувствуют, и поверят обязательно, – на то он и момент истины. И каждый может теперь, не убоясь обвинений в сентиментальности, рассказать о своих мечтах, показать, вдруг включив ненадолго свет, фотографию девушки или жены и детишек, и рассказать о сокровенном, о чём не решался прежде, – тебя выслушают серьёзно и понимающе. Эх, не учёл этого бедняга Калошин, надо было о встрече с Йети вечером рассказывать, в момент истины!

Продолжение следует…

Каждое первое воскресенье апреля с 1966 года наша страна отмечает профессиональный праздник – День геолога. Эксперты hh.ru проанализировали рынок труда и выяснили, что только с 2021 по 2024 год спрос на специалистов, чьей работой является изучение структуры, состава и истории Земли, вырос на 147%.

Самым результативным геологом в мировой истории, участвовавшим в открытии гигантских и крупных месторождений углеводородов, считается Фарман Курбан оглы Салманов. На его счету свыше 150 месторождений нефти и газа в Западной Сибири.