Геологам посёлка Искателей посвящается

Завершаем публикацию воспоминаний нашего корреспондента, основанных на реальных событиях, произошедших в период работы автора в Тимано-Печорском бассейне на нефтяных месторождениях. Первые три части опубликованы в предыдущих номерах «НВ» от 16.04. и 23.04.2026 г.

Часть 4. Ландыш расцвёл

Дима решился: попросил старшего мастера заменить бурильщика, поставив у рычагов Васю.

– Да он умеет, Сергей Сергеич! А мы же друг друга с полуслова понимаем! Разрешите, Сергей Сергеич!

Старший мастер, внимательно глянув на Диму, махнул рукой, – вставай, мол, студент, – «Молодых любят боги».

И Вася, уверенно отодвинув Серёдкина, удивлённого и слегка обиженного, встал у рычагов, сноровисто опустил ещё три свечи – не напрасно всё-таки он был принят и признан бригадой в первый же день, и едва ли не в первый же день бурильщик доверял ему рычаги. Скорее по губам Димы Вася догадался: семьдесят четвёртая! Сейчас нужно почувствовать, угадать, проинтуичить, увидеть сквозь толщу земную, как подходит ловушка к оборванной трубе, почувствовать не по ГИВу даже (гидравлическому индикатору веса), почувствовать ступнями, кожей рук почувствовать, как там, в кромешной тьме, на глубине полутора километров конусообразный конец ловушки входит в соответствующий конус трубы, – и тут тормознуть вовремя, не дать соскочить с зацепа и – одномоментно – врубить насос!

Вася не услышал даже голоса, не увидел движения рук Диминых, он по выражению глаз раньше понял: пора! И затормозил так резко, что «присели» дизеля от двух разнонаправленных векторов движения – вверх и – почти одновременно – вниз. «Есть!» – казалось, прокричал, а на самом деле прошептал Дима, но все вокруг его поняли.

Стихли дизеля. Широко улыбающийся Вася снял шапку, смахнул пот.

– Есть первая попытка! – Дима инстинктивно пытался обмануть того, кто за левым плечом, боялся ещё верить в удачу.

– Сейчас поднимем и увидим, – сказал уже окрепшим голосом.

Потянулись томительные минуты ожидания. Но с каждой поднятой «свечой» крепла уверенность – ловитель сработал, хотя Сергей Сергеич запретил радоваться заранее, чтобы не спугнуть удачу, – мало ли, в скважине всё может случиться.

Наконец подняли семьдесят четвёртую, на конце которой – прочно схваченная «Ландышем» деформированная труба упавшего инструмента.

«Ландыш расцвёл! Ландыш!», – несолидно, не по возрасту кричал Калошин, размахивая своей стёганой фуфайкой. Торжествовала вся бригада. Плечо у Димы ныло от дружеских поздравлений.
«А он, оказывается, ещё совсем не старый», – кивнул Вася украдкой на старшего мастера. Сергей Сергеич и впрямь словно помолодел: «Ну вот, теперь можно и на сводку: Рена, Рена, приём! Как вы, Калошин, говорите, – «Ландыш» расцвёл? Так и доложим!»

И на удивление быстро сбежал вниз, прогрохотал сапогами по крутой железной лестнице, не касаясь перил и напевая: «Ландыши, ландыши, светлого мая привет»…

Позже, в вагончике, когда все уже угомонились, Дима свесил голову с верхней шконки, покаялся:

– Извини, брат, понимаешь, я в мыслях, там на устье, как на коня на тебя положился…

– Ну так ведь положился же. А для казака конь – первый друг. Поздравляю. Ты теперь на буровой – авторитет, а я всегда верил в тебя, в твою светлую головушку. Спи давай, всадник без головы, завтра, вернее, уже сегодня, на рыбалку идём.

Август в нашей лесотундре ненецкой замечательный! Ещё тепло совсем по-летнему, хотя утром и зябко, и чувствуется: налилась и флора, и фауна местная за короткое северное лето жизненной силой, окрепло всё вокруг, возмужало, оперилось и встало на крыло. Дозревает в траве невысокой брусника, грибы за ночь наливаются, в кедровых шишках зреет подспудно семя, детёныши всех и малых, и больших зверей подросли, освоились в этом, прежде казавшемся чуждым и опасным, манящем мире, и теперь уже весело взбрыкивают на полянках оленята, лосята пробуют силу в пока ещё потешных турнирах, волчата, барсучата, шустрые бурундучата, – да всё местное младое поколение радуется жизни беззаботной, ещё не представляя себе и малой доли предстоящих зимних лишений. На озёра чаще стали прилетать стаи уток, гусей и лебедей, – молодые слётки готовятся к предстоящему трудному кочевью, учатся летать в строю, добывать корм при редких краткосрочных приводнениях.

Дима и Вася шагали неторопливо по уже основательно проторенной тропе к озеру. Солнце ещё невысоко над горизонтом, но утренний холодок уже отступает, в воздухе пролетают паутинки – предвестники близкой осени, где-то далеко и словно бы рядом отчётливо слышно страстное гуканье, воркование – токуют молодые тетерева, ещё срываясь порой на цыплячье пискливое квохтанье.

– Токуют! Слышишь, рядышком. Айда тихонько, посмотрим, – Вася приложил палец к губам, чутко подпружинился, скинул с плеча новенькую роскошную «вертикалку», доверенную ему бурильщиком Середкиным.

– Какая красота, правда, Вася? Что ж мы с тобой – вторую неделю на буровой, и такой красы не видели, а?

– Зато мы видим красоту бурящего металла, – парировал Вася. – Давай подкрадёмся, здесь они где-то, рядом.

Но красться пришлось долго. И безуспешно. Какой-то акустический обман сбивал с толку, казалось, сам воздух вокруг, напоенный птичьим гомоном, содержал в себе и транслировал повсеместно симфонию птичьей любви с тетеревиного тока. Так и не обнаружили ток, хотя уже вышли по тропинке к самому озеру. Здесь, в прибрежных кустах, и нашли лодку, которой также позволено было воспользоваться вчерашним героям дня.

Клевало плохо. Вернее, хорошо, что не клевало, – думать не мешало, хотя Вася и возился вовсю, полосовал зеркальную гладь озера спиннингом, всё надеялся удивить ребят уловом. Хотели было уже сматывать удочки, как услышали нездешнее какое-то, странное, горловое курлыканье, доносившееся, казалось, отовсюду – и ниоткуда. Сколько ни вертели головами, а появились они неожиданно, из-за леса, летели низко, на бреющем. Одна из громадных птиц, пролетая над головами, заслонила, а вернее, прикрыла, укрыла от бед и напастей, показалось, весь белый свет своими белыми же крылами, – так нереально близко, едва не задев, пролетел лебедь, опахнув разгоревшееся отчего-то лицо прохладным ветерком. И сам себе показался Дима маленьким, беспомощным ребёнком, удивлённо взирающим на это редкостное чудо, и время будто остановилось, растянулось, как в замедленной съёмке. Развернулась гигантская птица, заходя на посадку, и любоваться дивным зрелищем, казалось, можно бесконечно…

Но тут краем глаза углядел-таки Дима: поднимает ружьё казацкий сын, и уже сузил он взгляд, и уже ловит в прицел… Достать чем-либо Васю Дима не успевал, наверное, но успел-таки мгновением раньше оглушающе необратимого выстрела качнуть лодку. Вася, всплеснув руками, выронил ружьё, стараясь удержать равновесие, балансировал на одной ноге, а второй, едва поймав миг равновесный, – засветил в ухо Диме полновесный, качественный такой пинок, от которого Дима отправился в полёт неблизкий. Полёт проходил нормально, да и приземление довольно удачное – на банку лодочную, то бишь скамейку, а здесь же под рукою и весло, коим, опять же естественным таким, почти танцевальным движением и огрел Дима Васю по бугристой от мышц спине. Звон от столь ласкового прикосновения весла к спине слился музыкально так со звоном в Диминых ушах, гармонично слился.

– Ты чего, больно же, – веслом-то!..

– А ты чего в такую красоту стрелять надумал, охотничек? Ты голодный, да?!

– Да я же только так, прицелился…

– Прицелился он… Пальцем в небо прицелься, турок! Не ожидал я от тебя такой кровожадности…

– Это я-то – турок!? А если бы весло сломал!? И ружьё мы, похоже, потеряли, я слышал, как оно булькнуло, что теперь Середкину отдавать?

Насупились, отвернулись, замолчали. Лебеди ничуть не испугались отшумевших вблизи боевых действий, грациозно скользили по глади озера неподалеку. Тишина, солнце светит, даже ветерок поутих, озеро в мелкой ряби серебром поблёскивает и – невероятные, нереальные птицы рядом. Как же запомнить, удержать в душе эти редкие минуты полного единения с природой, не забыть потом, в суете повседневной, в делах пусть и важных, но преходящих... Что-то плеснуло. Оглянулись – коряга проплывает почему-то в стоячей воде, и на ней – ремень какой-то. Вася дотянулся, снял ремень.

– Ба! Ружьё! Не утонуло, а я же ясно слышал, как булькнуло. Странно… Никаких коряг вроде не было.

Повеселевший Вася закинул за плечо ружьё, обернулся к Диме. Как ни в чём не бывало:

– А здорово у меня спина гудит, слышал? А как твоё ухо?

– Да на твоей спине керн колоть можно! Руки прочь от моих ушей!

– Нет, как хочешь, а надо мне с тобой спортом заняться. По индивидуальной программе. А то ты хилый уж больно – от дружеского тычка едва не вылетел. Мозг – это, конечно, хорошо, но и тело тренировать надо.

– А тебе голову тренировать надо, – буркнул Дима, всё ещё дуясь, не прошли ещё последствия вышеозначенного дружеского тычка, но уже потеплело в душе, – попробуй на такого всерьёз обидеться.

Лебеди перекликнулись, как обсудили, видимо, что-то, дружно разбежались, облетели круг над озером, курлыкнули коротко ещё, словно благодаря за гостеприимство и прощаясь с озером, ребятами, – улетели. Тихо стало, грустно. Ханзыбей, поднявший ружьё со дна незаметно, также незаметно подогнал лодку к берегу: вечереет уже, идите, ребятки, идите...

Любуясь, как спрыгнувший первым Вася вытащил легко, как байдарочку, тяжёлую лодку на берег на полкорпуса, Дима внезапно ощутил чей-то взгляд на спине, пробежал между лопатками странный холодок. Резко обернувшись, увидел Его, – много выше кустов, а кусты, Дима точно помнил, кусты выше человеческого роста – стоял некто рыжий, волосатый, стоял и смотрел в сторону ребят. Дима на секунду крепко зажмурился, затем резко открыл глаза, – для чистоты эксперимента, поскольку галлюцинация непременно должна при таких манипуляциях исчезнуть, а физическое явление, напротив, проявиться ещё ярче.

Но широко открытые глаза ничего ровным счётом не увидели. Что такое?! Дима метнулся к недалёким кустам, внимательно осмотрелся – никаких следов пребывания Йети. Хотя нет, в воздухе проплыл медленно, хотелось верить, рыжий волос. Или паутина, обычная в эту пору. Поди теперь, докажи, что видел, хотя бы самому себе…

Когда понял, что уснёт не сразу, Дима даже обрадовался: и отлично, вот он, мой личный момент истины, когда думается неторопливо, глубоко и мысль ясная течёт себе прихотливо и раскованно. И тема, пожалуй, немаловажная: какими будут видеться настоящие дни по прошествии многих лет, например, в возрасте старшего мастера? Хотя нет, Сергею Сергеичу, наверное, лет под 50, – совсем старик, и так далеко в мыслях, пожалуй, не добраться.

А если ближе, в возрасте Калошина? Какими же увижу я эти дни, – трудными, тяжёлыми, полными запредельной физической нагрузки и наивными, простодушными – потерянными для ума и души? Ведь не расцвёл бы «Ландыш» – так и остался бы я для всей бригады слабосильным никчёмным очкариком… Или покажутся эти дни интересными, насыщенными, романтическими, – высокими. Как первые пятилетки для наших дедов. «Светит незнакомая звезда…». В окно и впрямь заглядывала любопытная звёздочка, на уровне Диминых глаз. Мерцала странно – мерно, периодически как бы вспыхивая, убаюкивала. И уютная шконка словно покачивалась в такт незнакомой звезде, и вот уже кто-то большой, косматый склонился над Димой с доброй улыбкой, заслонив колкий свет далёкой звёздочки, и ветерок слабо шевелит длинные мягкие космы, стучит волною легонько в борт лодочки, плывущей по лунной дорожке Ханзыбея, а большой человек покачивает, покачивает лодочку, как колыбельку.

«Огромной-то он огромной, но не страшной», – подумал Дима почему-то калошинским округлым говорком. Жаль, что букет мы не нарвали по дороге сюда, в ознаменование исторической встречи представителей двух цивилизаций. Ландыши какие-нибудь, что ли. Хотя есть ли ландыши в этих краях и в это время? «Один-то «Ландыш» уж точно расцвёл», – успел ещё подумать счастливо. И успел ещё пожалеть о недодуманных сегодня, таких важных мыслях, когда большие, в полнеба белые крылья лебединые подхватили колыбель с лунной глади Ханзыбея и понесли, понесли куда-то. А завтра будет завтра. И мысли ещё придут, конечно, но это будут уже другие мысли.