Из книги Александра Спирихина «Мои воспоминания».
Накануне дня рождения округа редакция газеты вновь обратилась к воспоминаниям Александра Михайловича.
Предлагаем читателям познакомиться с одной из самых тяжелых страниц истории Ненецкого округа – периодом репрессий тридцатых годов двадцатого века.
Без следствия и суда
В октябре 1932 года без следствия и суда был арестован мой отец – Спирихин Михаил Степанович. Из Пустозерска органы ГПУ направили его в Нарьян-Мар – в камеру предварительного заключения (КПЗ), где он находился до середины марта 1933 года.
В то время я был учеником – радистом при окружной конторе связи, но мне пришлось оставить эту работу и вернуться домой: заниматься хозяйственными делами, помогать матери. В семье кроме меня были младшие – два брата и две сестры.
Каждый день мы находились в ожидании возвращения отца домой, но всё было напрасно. Знали и верили, что никакой его вины нет. Свиданий не разрешали. Было заметно, что со стороны односельчан отношение к нашей семье меняется, мы сталкивались с косыми взглядами, пересудами и откровенным отчуждением, нежеланием здороваться и разговаривать.
В хозяйстве у нас в то время была лошадь и две коровы. Мать болела, мне к тому времени стукнуло 16 лет. Помощи ждать было не от кого, все тяжести ложились на всех нас, мне, как старшему, пришлось труднее.
С наступлением льдообразования на реке и озёрах работал ямщиком, возил почту и пассажиров на своей лошади по трём направлениям: Пустозерск – Тельвиска, Пустозерск – Оксино, Пустозерк – Пылемец. Также надо было доставлять из леса корма, сено, дрова. С продуктами в то время были затруднения. Мне, как рабочему, на месяц давали восемь килограммов ржаной муки, на братьев и сестёр – по 4 кг муки, а на мать не выделяли ни одной дольки. Встречались и добрые люди. Они тайком приносили нам то немного хлеба, то чашку муки.
Односельчане занимались подлёдным ловом рыбы, но мне было нельзя. Неравнодушные земляки приносили немного рыбки на ушку или на строганину.
Пассажиры, которых я перевозил, по-разному относились ко мне. Некоторые, видя моё незавидное детство, угощали на станциях чаем, хлебом, иногда за провоз давали побольше денег.
Примерно через две недели после ареста отца мама отправилась в город выяснить причину его ареста, попросить о свидании, передать необходимые вещи и продукты. Всё оказалось напрасным: выяснить ничего не удалось, передачу не приняли.
С образованием ледостава я тоже поехал в Нарьян-Мар – попытаться встретиться с отцом, передать ему передачу. Всё необходимо было оформить через органы милиции, куда я и обратился. После продолжительных телефонных разговоров, видимо с работниками ГПУ, было дано разрешение передать продукты, а свидание не разрешили.
Как такового здания тюрьмы в Нарьян-Маре не было, а домзак находился на улице Полярной. Подходя к нему, я увидел отца на улице. Он и Усачёв Пётр Сергеевич, тоже арестованный без суда и следствия одновременно с отцом, но по разным статьям, занимались заготовкой дров для топки печей. Подойти к отцу я не успел, из домзака выбежал милиционер и увёл отца в камеру. Следом с передачей зашёл в дежурную комнату и я. Камера, в которую затолкнули отца, была рядом, и я слышал, как отец громко рыдал…
Вскоре отца и Ушакова под надзором милиционера направили на распиловку дров для закрытой столовой, которая находилась в здании старого кинотеатра «Арктика». Встречаться с ним не разрешали.
В закрытой столовой питались ответственные работники, обеды были сытные, оставалось немало кусков чёрного хлеба. Чтобы не пропадало это добро, отец сумел договориться с директором столовой, собирал эти кусочки и относил их нашей тётушке Микушевой (она в то время жила рядом со столовой, на улице Хатанзейского). Оттуда эти кусочки отправляли нам домой. Как видите, некоторые милиционеры были с доброй душой, не боялись ответственности, отпускали отца.
Зима 1933-го
Зимой 1933 года в сильный мороз мне пришлось везти из Пустозерска в Тельвиску пассажира Выжлецова. Он заставлял меня гнать лошадь быстрее, а я из жалости к своей труженице не выполнял его приказания, и он угрожал мне всю дорогу.
На полпути мне встретился почтовозчик из Тельвиски, он вёз почту в Пустозерск. Я попросил его поменяться «грузом», он дал согласие, и я вернулся домой. Потом выяснилось, что пассажир Выжлецов ехал в Нарьян-Мар для вступления в должность председателя Нижне-Печорского райисполкома в селе Оксино. Позже он, вероятно, вспомнил, что я посмел ослушаться и не подчиниться ему, поставил вопрос о снятии меня с должности почтовозчика – и направлении на своей лошади с грузом в Архангельск. Не знаю, кто меня защитил, но этого не произошло.
Позднее Выжлецов нашёл друга Ларионова и назначил его председателем Тельвисочного сельсовета. В то время выборов в местные, районные окружные органы не было, все должности назначались.
Ларионов, имея большую поддержку со стороны Выжлецова, начал гнуть свою линию. Разъезжая по деревням, которые подчинялись Тельвисочному сельсовету, творил всё, что ему заблагорассудится. Неоднократно приезжал в Пустозерск, проводил собрания, выискивая подозрительных и неблагонадёжных, на его взгляд, людей.
Зимой 1933 года под его руководством проводится бедняцкое собрание, где ставится вопрос о лишении права голоса Спирихиных, Шайтановых и Попова Алексея Никифоровича. После бедняцкого собрания проводится середняцкое, на котором подтверждается решение бедняцкого. Затем вопрос ставился в райисполкоме, но почему-то решение затянулось на неопределённое время, а в деревне мы остались лишенцами.
Я продолжал работать возчиком почты, условия те же: голод, недоедание, плохая одежда. В марте 1933 года, число не помню, весь день бушевала сильная метель. Поздно вечером в Пустозерск прибыл пассажир, заместитель начальника окружного ГПУ Семков, и кто-то с ним был второй. Он потребовал предоставить хорошую лошадь как для него, так и для товарища – и доставить их в город. В то время отправка почты, пассажиров оформлялась через заведующую почтовым агентством Шайтанову Е.И. и бригадира почтовозчиков Прялухина Ф.С.
Лошадь подана, я забираю Семкова, второго пассажира берёт Сумароков Е.А. Метель продолжается. Проехали деревню Устье, в перелесках переносы ужасные, конь бредёт в снегу. Семков одет в малицу с совиком, на ногах пимы с липтами – и приговаривает: «Вот это лошадь… Легко преодолевает такие сугробы!». А я-то в худящей малице, на ногах старые тобаки.
Отъехали от Устья два километра, и тут мой конь резко бросается в сторону. Я соскочил с саней – и узнал среди путников нашего односельчанина Афанасия Ивановича. С ним были его младшие сестра и брат. Вышли они из Тельвиски в сторону Пустозерска ещё днём. Весь день брели по бездорожью.
Я доложил своему пассажиру Семкову о земляках, он Афанасия Ивановича хорошо знал. Вышел из саней, подошёл, пожурил, но помощь не предложил. Хотя мальчик Миша еле держался на ногах, а девочка Устина уже была без сознания, руки, ноги обледенели.
Если бы Семков предложил мне повернуть коня и довезти мучеников до деревни Устье, я бы, конечно, это сделал, но такой команды не последовало. Завалился мой пассажир в сани, и мы поехали в сторону города.
Позже мне рассказали что девочка замёрзла на том же месте, где была нами оставлена, а с мальчиком Афанасий добрался до Устья. Вот такой трагический случай произошёл в ту зиму.
Пришла беда – отворяй ворота
Неприятность за неприятностью валили в наш дом. Поздно вечером я уехал в очередной рейс по маршруту Пустозерск – Тельвиска. Возвратился рано утром, ещё не распряг коня, и тут ко мне подошёл Прялухин Ф.С. и посоветовал: «Саня, тебе придётся написать заявление через газету «Няръяна вындер» о том, что ты порываешь всякие связи с отцом и матерью, иначе тебе станет хуже, будешь числиться кулацким сыном».
В то время такие заявления через газету подавались и печатались.
Распряг коня, запустил в конюшню, обнял его за шею, поцеловал в губы и полились мои горькие слёзы как горох. Подошла мама выяснить причину моих рыданий. Я вынужден был рассказать ей всю правду. Для неё, не совсем здоровой, это было большим ударом. Но и Прялухина можно понять: он это делал не ради собственной выгоды, а, видимо, хотел лучшего для меня.
Всё в том же 33-м году решением тройки Северного края наш отец был осуждён на пять лет по 58-й статье, пункты 10-11, с отбыванием наказания в Ухтпечлаге (Ухтинские печорские лагеря).
В Нарьян-Маре формируется этап для отправки осуждённых, через Пустозерск пешком шёл и наш отец. Ему разрешили ночевать в своём доме. На следующий день – отправление в Пылемец. Во время проводов – громкий плач, слёзы льются не останавливаясь. Впереди пятилетняя разлука, страх, голод, презрение.
Неожиданная удача
В апреле 1933 года мне пришлось везти пассажира Парахина в Пылемец. В пути разговорились. Он расспрашивал о моём житье-бытье. Я рассказал о всех своих невзгодах, об участи отца – уроженца Пустозерска, потомственного рыбака.
Парахин сообщил, что является представителем Ухтпечлага, организовывает рыбхоз, ищет рыбаков, чтобы поставлять улов для управления лагерями. База будет находится в районе лесозавода, на Бондарке.
– Не исключено, – сказал он, – разыщу твоего отца и отправлю его организовывать бригаду.
Вскоре нам сообщили, что отец и его бригада прибыли на базу рыбхоза, их сразу же отправили на участок лова в Колоколковскую губу по Захарину берегу. Лов рыбы производится тягловым неводом, результаты положительные.
В конце мая 1933 года в наш дом явилась комиссия для описи имущества. Зафиксировали всё что было, взяли под контроль, но ничего не тронули. Ходили слухи среди односельчан, что если будет продажа нашего имущества, то одни покупают одно, другие другое.
Значит, виновным не признан
В августе я вступил в колхоз имени Микояна (в нашей деревне). В сентябре меня отправили на путину в Пнево. Там я встретился с отцом. Они привезли сдавать выловленную рыбу, у них был свой приёмный пункт.
С образованием ледостава на озёрах колхоз организовал бригаду по вылову рыбы. Уловы были неплохие, за сданную рыбу в рыбокомбинате получали талоны на муку, крупу, чай, сахар. Жизнь стала лучше, голода не ощущалось. С окончанием путины я вернулся домой, у нас в амбаре стояло три мешка ржаной муки. Дохлая конина, мох с болота, пучки уже были не нужны, но эти воспоминания живы в моей памяти.
В августе 1936 года отец досрочно был освобождён, позже полностью реабилитирован, значит, виновным не признан.
Жить он поехал в Пустозерск. Но через некоторое время отправился в Нарьян-Мар устраиваться на работу в окррыболовсоюз – кладовщиком. Предоставили жильё.
В 1938 году на него снова начались гонения, сняли с работы, выселили из квартиры. Он вновь возвращается в Пустозерск.
Пятьдесят восьмая преследовала нашу семью…
…В истории семьи небольшого северного городка отражаются, как в зеркале, события всей огромной страны. Хотелось бы, чтобы читатели «Няръяна вындер» не остались равнодушными к воспоминаниям нашего земляка и рассказали о своих родственниках, испытавших на себе всю тяжесть и несправедливость 58-й.
Справка «НВ»
58-10 уголовного кодекса РСФСР – антисоветская агитация и пропаганда;
58-11 – организационная контрреволюционная деятельность.
